ЦИВИЛИЗАЦИЯ

Мысль

Армянская политическая мифология
и ее влияние на формирование внешней политики Армении и Нагорного Карабаха

В сознание армян внешний мир также враждебен русским, как он враждебен армянам, армяне и русские вместе ему противостоят. Российская империя воспринимается не просто как защита для армян, а возможность для них самореализации в дружественном окружении.

Кто они наши неприятели-армяне. Что они из себя представляют как этнос, народ, нация, общество, государственный, экономический и политический организм? Речь идет о наукоемких ответах на эти вопросы, которыми должна загружаться целая сеть исследовательских центров, щедро финансируемых азербайджанским бюджетом. Между тем, вопреки многолетней, если не сказать многовековой войне с Арменией, в Азербайджане так и не создан хотя бы один серьезный центр арменистики! И это нонсенс. Для справки, сообщаем, что в Ереванском Университете до сих функционирует факультет тюркологии, а из армянского бюджета финансируется несколько азербайджановедческих НИИ, которые работают на спецслужбы неприятельского государства. Нам же как независимому СМИ ничего не остается как используя постоянную рубрику Цивилизация, ( мы могли занять иным более полезным для просвещения общества материалом), ознакомить читателей с точкой зрения российской ученой Светланы Лурье, которую с определенными оговорками можно назвать относительно беспристрастным и объективным исследователем, прожившим долгое время в Армении и изучавшим армянское общество изнутри. Ею написанный труд «Армянская политическая мифология и ее влияние на формирование внешней политики Армении и Нагорного Карабаха» очень объемен и занимает свыше шестидесяти страниц. Поэтому в трех номерах мы будем публиковать наиболее интересные фрагменты из данного политологического произведения. А вот аналитикам из МНБ советуем прочесть его полностью…

Основные особенности политической мифологии армян

…Наиболее характерная особенность политического сознания армян состоит в отличающей армян от других народов постоянном анализе всех внешних факторов своего существования и создания на их основе словно бы своей географической карты. Современная политическая мифология впитала в себя исторический опыт Армении последнего столетия, то есть периода постоянных для этого региона геополитических катаклизмов, выливавшихся для армян в колоссальные исторические трагедии. Поэтому армянский способ политологического мышления весь максимально геополитичен.

Рядом с ней стоит внешняя политика, суть которой мы могли бы истолковать как комплекс представлений о принципах взаимодействия с миром, способах самореализации и сохранения при неблагоприятных внешних условиях своей субъектности. (Что по сути и является реализацией “героического мифа”.) Внутренняя политика — вторична, производна от внешней.

Та степень геополитичности мышления, которую мы встречаем в Армении, нехарактерна для малой страны.
…Армяне никогда не мыслят в локальных категориях. Их внимание привлекают общемировые процессы и закономерности. …Этот взгляд армян на мировую политическую систему определен, с одной стороны, их горьким опытом в качестве объекта политического воздействия (носителя “армянского вопроса”) и, с другой стороны, своего опыта... граждан великой державы, которыми они были с лишним полтора столетия. Они были (и осознавали себя) и одними из самых слабых, и одними из самых сильных. И что самое парадоксальное, это происходило одновременно.

Условия формирования геополитических представлений армян

Действительно, обращает на себя внимание и на своеобразие самопредставления армян, его противоречивость. С одной стороны, армяне являют собой из наиболее ярких примеров того, что в науке называется “устойчивой этничностью”, то есть народом долгое время жившим под прессом жесточайшего национального гнета, но всецело сохранившим свои этнические черты, свою очень отчетливую национальную самоидентификацию. Поэтому совершенно закономерно, что армяне имеют достаточно разработанную национальную идеологию и мифологию. Чаще всего для армян народ, нация — точка отсчета. Чаще всего, но не всегда. За последние полтора столетия у армян сложилось достаточно прочная самоидентификация с Российской империей. Для них она не завоевательница, а любимое дитя. Даже армянский национализм довольно редко принимает антирусские формы, даже в нем ощущается некое общее с русскими “мы”. России могут предъявляться претензии, порой жесткие, но они практически всегда списываются не на злой умысел, а на непонимание русскими своих же собственных выгод, которые в целом воспринимаются как идентичные армянским.

В сознание армян внешний мир также враждебен русским, как он враждебен армянам, армяне и русские вместе ему противостоят. Российская империя воспринимается не просто как защита для армян, а возможность для них самореализации в дружественном окружении. Крупный армянский писатель Грант Матевосян писал: “Для гражданина Армении самая большая утрата — это утрата статуса человека империи. Утрата защиты империи в лучшем смысле этого слова, как и утрата смысла империи, носителем которого всегда была Россия. Имперского человека мы потеряли.”

Таким образом, можно констатировать, что геополитические понятия в сознании армян имеет как бы двойное происхождение: прежде всего преломления истории Армении (поэтому для армян свойственна, может быть, некоторая архаичность геополитических представлений), во-вторых имперский опыт приобретенный в Российской империи, в могуществе которой всегда были кровно заинтересованы.

Сложилось, таким образом, уникальное наложения опыта: опыта крошечной и мало кого интересующей страны, которая вынуждена отчаянно бороться за свое выживание, и опыта сверхдержавы. Последний не давал возможности переоценивать шансы и возможности маленькой страны и вынуждал смотреть на себя теми глазами, которыми смотрит на себя опасно заболевший врач, для которого ясны все симптомы собственной болезни и который с вынужденной ясностью отдает себе отчет в своем состояние, который не питает никаких иллюзий и не обманывается ложными надеждами, но пытается, опираясь на все свои знания и весь свой опыт, вернуть себе хотя бы малую часть здоровья. Это, если так можно выразиться, геополитика с петлей на шее, вынужденная рефлексия потенциальной жертвы, которая стремиться свести неизбежное зло к минимуму.

Основные проблемы армянской геополитики

Следует ожидать, что угол зрения армянской геополитики достаточно нетрадиционен. Обычно геополитическая теория напоминает взгляд на мир с некоей вышеположенной точки. Они представляют собой объяснение мироустройства теми, кто сам формирует или пытается формировать геополитическую структуру регионов. Они, если не являются умозрительно-историософскими, чаще всего могут быть названы “технологическими”, так как в конечном счете они разрабатываются для того, чтобы ответить на вопрос, каким образом достигнуть желаемого перевеса сил как в мире в целом, так и в конкретном регионе.
Армянские геополитические представления по-своему уникальны: она создана народом, не управляющим миром или обширным регионом, а являющимся объектом управления. Поэтому они затрагивают многие вопросы, значение которых трудно понять, глядя на мир с позиций державы, хотя они сами по себе, кажется, могли бы представлять значительный интерес.

Это — взгляд со стороны субъекта, который действует в рамках заданной извне геополитической структуры, и задача которого может быть определена как “адаптивная”. Она сводится к описанию задаваемой извне структуры пространства с целью выявить в конкретной ситуации степень жесткости определяемых извне рамок, возможности определения в каждой конкретной ситуации жестокости задаваемых структур и степеней собственной свободы, возможностей манипуляции и игровой активности.

Это предопределяет интерес в первую очередь к геополитическим механизмам как закономерностям внешнеполитической игры и принципам структурирования пространства “игрового поля” при различных типах внешнеполитического взаимодействия. Цель сводится прежде всего к ориентации в геополитическом пространстве, о чем мы будем говорить ниже. При этом часто этот субъект становится перед фактом, что ему выпадает (отводится, приписывается, провоцируется) в мировой политике какая-то роль. А потому основная проблема геополитической теории для малой страны — это вопрос об определении ею свой роли и выработки своего отношения к геополитической роли. …Армянская геополитика вся инструментальна: в ней минимум философичности, максимум — поиска основания для собственного активного политического действия.

Вторая часть

Мы публикуем второй фрагмент огромной статьи российской исследовательницы-этнополитолога Светланы Лурье «Армянская политическая мифология и ее влияние на внешнюю политику Армении и Нагорного Карабаха». Несомненно, что в этом политологическом произведении содержится масса неоднозначных выводов и множество искажений исторических фактов. Тем не менее данный труд представляет определенную пищу для размышления над вопросами поведения неприятельского государства.

…Мы подошли к ответу на вопрос, как политическая мифология влияет на политику. Если та модель взаимодействия, которая воспринимается как зло, уничтожается путем наполнения ее собственным культурным содержанием, то очевидно, что политическое действие должно получать соответствующую направленность, стать смыслообразующим действием. Акцент может ставиться либо на построении культурно приемлемой схемы взаимодействия сил добра и сил зла в мире (что было характерно для Армении), либо на выработке модели внешнеполитического поведения, укрепляющей собственную субъектность и опять же наполняющую ее культурным смыслом.

Здесь необходимо напомнить, что политическая мифология является частью этнической картины мира и определяет способ восприятия этносом внешней реальности и механизмы поведения этноса по отношению к ней. А значит, выражаться она будет в поступках и комментариях по поводу тех или иных событий. К идеологии политическая мифология в нашем понимании имеет только косвенное отношение. Поэтому анализировать надо не те или иные внешнеполитические доктрины, сформулированные теми или иными армянскими политиками, а реальное поведение армян в качестве внешнеполитического субъекта.

Доктрины сами по себе могут иметь случайное для народа происхождение и даже находиться в несогласии с народными представлениями. Поскольку в мире все последнее время актуальна была идея ориентации всех стран на мировое сообщество, некое “новое мышление”, то она не могла не иметь и в Армении своих адептов. В ходе распада Союза эти адепты не могли не прийти к власти и не провозгласить данную идеологему, которая фактически не согласовывалась с политическим фольклором армян. Но могли ли адепты этой идеологии воплотить ее в жизнь?

Альтернатива, присущая в последние годы армянской политике, выглядела таким образом. На одном полюсе находилась та система мировоззрения, которая пропагандировалась правительством во главе с Л.Тер-Петросяном, основанная на идее, что армянский народ должен мыслить себя как “обычный” народ, ничем от других народов не отличающийся (то есть не имеющий никакой собственной миссии, а значит и основания для формирования собственной уникальной роли), принять западные ценности (а значит, признать отсутствие собственных идеалов), заставить себя забыть геноцид и дружить с Турцией (забыть свою историю и отказаться от своей идентичности — ради физического выживания). Другой полюс, в основании которого лежала категория “союзничества”, а именно — союзничества с Россией, подразумевал возможность более-менее полной самореализации и сохранения привычной самоидентификации, при очень значительной мере риска.

Мы в России, может быть, не вполне отдаем себе отчет в том, сколь рискует сейчас тот, кто ставит на нас. Надо понять, что ослабленная РФ, теряющая одну за другой сферы своего влияния и чуть ли не куски своей собственной государственной территории, с точки зрения здравого политического расчета не является слишком завидным объектом, на который можно сделать свою политическую ставку. Одно дело служить сильной России, которая действительно способна оказать реальное покровительство, а другое — России с туманным и неопределенным будущим, с которой либо пан, либо пропал.

Итак, с одной стороны, предполагались изменения самопредставления, “отказ от амбиций” и претензий к внешнему миру и достижение таким образом спокойного и благополучного существования, а с другой — беспокойная, непредсказуемая судьба, возможно, полная опасностей, но с надеждой на будущую значительность. Однако в народном сознании вторая альтернатива всегда заметно преобладала, в частности, и по той причине, что в силу специфики армянской политической мифологии, первая альтернатива а не казалась практически осуществимой. И хотя правительство было носителем этой первой альтернативы, оно, в силу неприятия ее народом, не имело возможности воплощать ее в жизнь. Все идеологические концепции, основанные на идее ориентации на “державы” (мировое сообщество) и признании того, что современное мироустройство зиждется на международном праве, популярные в конце 80-х — начале 90-х в других республиках (затем странах СНГ), в Армении всегда встречали столь незначительное количество сторонников, что партии и движения вынуждены были, подстраиваясь к общественному сознанию, обращаться к старым и проверенным схемам определения внешнеполитических приоритетов и объяснения событий международной жизни. Бывший президент Армении Тер-Петросян был избран на волне своего авторитета как представителя Карабахского движения и практически отвергнут народом в качестве представителя “нового мышления”. Его нынешняя непопулярность объясняется прежде всего чужеродностью его мировоззрения. По поводу “шелкового переворота” февраля 1998 года в СМИ Армении был дан любопытный комментарий: Армении ушло мировое сообщество и Левон Тер-Петросян”.

Следует, конечно, оговориться, что и “антигероическая” идеология оказывала свое влияние на поведение народа и вызывала время от времени почти пораженческие настроения. Последнее провоцировалось и отсутствием реальных перспектив союза с Россией, колебательностью ее позиции, что вызывало у армян ощутимую психологическую парализацию возможных активных действий. Если “союзничество” является парадигмой, определяющей возможность действия, то отказ от него означает не изменение направленности или способа действия, а отказ от действия как такового, состояние прострации— что и наблюдалось в последние годы в Армении. Ведь “картина мира” дает такую схему связей и взаимодействий различных элементов мироздания, которая непрестанно подталкивала бы людей к активной деятельности и создавала бы психологическую уверенность в том, что эта деятельность не бесполезна, что в наличии имеются достаточные силы, чтобы воздействовать на внешний мир. Устранение значимого элемента из этой схемы приводит к тому, что любая активность воспринимается как обреченная на неуспех.

Все предшествующие годы в официальной армянской пропаганде наблюдалось явное противоречие. Очевидно, навязывалась идея ориентации на мировое сообщество. Однако эта мысль не могла преподноситься в “лобовой” форме — иначе она была бы отвергнута на корню. Поэтому доминировала тема обсуждения недостатков России в качестве союзника. Но при этом оказывалось, что союзничество с РФ является чем-то предзаданным — ведь никто не обсуждает в течение нескольких лет минусы союзничества со страной, с которой союзничество не предполагается. Вот типичный пассаж из крупной, считающейся оппозиционной, но в действительности полуофициальной газеты: условиях, когда прорусская ориентация Армении уже ни у кого не вызывает сомнений точно так же, как пробуждение если не имперских, то, во всяком случае, великодержавных устремлений Москвы, когда наши мелкие шажки в сторону Запада, а временами и Турции воспринимаются скорее как безобидные детские шалости, чем серьезные намерения по расширению круга партнеров, невольно задаешься вопросом: а насколько окончателен этот выбор? И самое главное: если все мы такие основательно прорусские, то можно ли говорить о проармянской ориентации нынешних правителей России?”

Эта публикация сохранилась в моем архиве потому, что это была одна из первых статей на данную тему, выдержанных в подобной тональности (и тогда эти слова воспринимались почти трагически, как крик отчаяния), но такие рассуждения в той же тональности продолжались из месяца в месяц, из года в год. Их авторы не решаются зайти ни на шаг дальше. Альтернативного союзника, союз с которым был бы ценностно оправдан, просто нет. Опора на “мировое сообщество” читателями отвергается, равно как и разговоры о постоянном прагматическом лавировании. Это противоречит политической мифологии армян. Результат подобных публикаций был обратным ожидаемому: идея союзничества все крепче формулировалась в качестве стереотипа армянского политического мышления.

Целостная картина политического мира в официальной пропаганде отсутствовала. В ней отсутствовало также и представление об образе действия Армении как политического субъекта. Это понятно: если тогдашние власти в силу своих собственных ценностных установок были ориентированы на “мировое сообщество”, они не только не имели возможности осуществлять свои идеалы, но не могли их даже открыто формулировать.

Третий, заключительный фрагмент…

…Что касается общественного сознания, его основные парадигмы мы стремились сформулировать в данной работе. Для него присуща вся та противоречивость восприятия политического мира, которая и подталкивает этническую систему к политическому действию (или противодействию), а именно, с одной стороны, неизменная привычка трактовать всю политическую реальность с точки зрения соперничества мировых сил, а с другой — почти иррациональная убежденность (то убывающая, то нарастающая, но постоянная) в конечной победе России над любыми силами ей противостоящими (в разных контекстах под ними понимается и исламский мир и мир Запада — “державы”). В этом легко убедиться, просто прислушиваясь к разговорам людей. Столь же отчетливо в армянском общественном сознании представление о своей политической роли в качестве активного агента России. Однозначность общественного мнения по данному поводу вело к тому, что правительство, желая удержаться у власти, практически заняло согласную с общественным ожиданием позицию.

Возможно, дело здесь не только в общественном мнении. Правящие круги Армении и сами непроизвольно подчинялись тем же культурным стереотипам, парадигмам политической мифологии. Ведь сознательно выработанная идеология неспособна вытеснить бессознательную картину мира. Так, несмотря на то, что с точки зрения армянских властей первой половины 90-х годов “любая форма согласия на прием российских войск противоречит стремлению к независимости Армении, тем не менее официальный Ереван часто ратует за подобную форму обеспечения своей безопасности. Данное обстоятельство является ярко выраженным фактом прочного укоренения у “нигилистически мыслящей” правящей элиты архетипа внешнего покровителя”. 

Что касается выработки представления о собственной политической роли, то необходимо обратиться к политологической традиции «НКР». В начале 90-х карабахцы выработали своеобразную внешнюю политику, направленную на всемерное утверждение своей самости и субъектности, сохранение в ходе регионального конфликта, который в большинстве случаев обезличивает участвующие в нем стороны, лишая их собственной идентичности.

Карабахский конфликт никогда не воспринимался карабахцами, может быть за исключением самого первого момента, как результат их собственной политики. Они действительно хотели уничтожения власти Азербайджана над своей территорией. Но степень риска была очевидна и сами по себе они никогда не решились бы на подобный бунт. И все время присутствовало четкое ощущение, что конфликт подталкивается извне при изначальной пассивности сторон, что Карабах является территорией соперничества не просто Армении и Азербайджана, а других, значительно более крупных игроков, для которых он имел функциональное значение в их политических проектах. Как только внешнее внимание к Карабаху ослабевало, конфликт начинал постепенно угасать. И только к 1991 году противоборство зашло настолько далеко, что нужда во внешнем подталкивании окончательно отпала.

Карабах стоял перед реальной угрозой того, чтобы превратиться просто в игрушку, потерять собственный контроль над событиями и превратиться в обычную зону локального конфликта, с заданной извне функцией. И это даже при том, что в целом карабахская война отвечала интересам армян и их военное и особенно организационное превосходство к началу 1992 года стало совершенно очевидно. Все это никоим образом не гарантировало сохранения их идентичности. Ведь и образ победителя может быть не более чем политической функцией. Действительно, в Нагорном Карабахе стремительно саморазрушались все прежние общественные устои и институты и общество превращалось в сильно политизированную однородную массу... Внешняя агрессивность и состояние “бесформенности” общества воплотились в Нагорном Карабахе в четкую армейскую структуру и именно энергия этой структуры долгое время поддерживала всю систему.

На этом фоне особенно важна была выработка собственной политической роли, сохранение хоть в узких рамках собственной свободы. Сколь бы ее ни пытались отнять — вопреки желанию субъекта это невозможно. У него остается хотя бы одна последняя возможность — роль шута. Вообще “доминантным мотивом в политическом поведении армян Нагорного Карабаха всегда служило стремление защиты своей реальности от внешних посягательств”. Изложенные выше принципы внешнеполитического действия были изложены в значительной мере с опорой на складывавшуюся в Карабахе традицию.

…Итак, карабахцы были поставлены в условия, когда они постоянно ощущали взаимодействие и соперничество мировых сил и когда для них остро вставал вопрос о союзничестве. Надо отметить, что исторически карабахские армяне выделялись своей воинственностью и были фактически профессиональными военными. В них есть нечто общее с казачеством. Они традиционно, в течение многих столетий практически состояли на службе у того или иного патрона, соответственно с начала XIX века (а Карабах был присоединен к Российской империи ранее, чем Эривань и Нахичевань) — у России. Это почти в чистом виде отношения сеньора и рыцаря. В ситуации же регионального конфликта, с ее тенденцией к обезличиванию участвующих в конфликте сил, вопрос о союзничестве не только с практической, но и с психологической точки зрения был важен особенно. Воспроизведение традиционной модели и создавало ощущение реальности, уверенности в своих действиях.

Следует отметить, что во внешнеполитической практике «Нагорно-Карабахской республики» огромное значение имела выработка адекватной модели внешнеполитического поведения. Для Армении последнее было значительно менее характерно и почти всегда было заимствованием карабахского опыта. И если Карабах и не имел целостной концепции геополитической арены действия и внешней политики, то фрагментарно в карабахской политологии были представлены все рассмотренные выше парадигмы армянской политической мифологии. Акцент на своей субъектности, своей особой осознанной модели внешнеполитического поведения в значительной мере определял практическую деятельность карабахских политиков все годы активной фазы конфликта и, соответственно, активной дипломатии и был в значительной мере предметом рефлексии.

Конечно, в действительности Карабах такой определенности не имел. Но психологическая опора на традиционную схему отношений с “покровителем”, с одной стороны, и стремление к защите своей реальности, идентичности, с другой, позволяли карабахцам выйти из нивелирующего поля функциональной региональной конфликтности и стать реальным центром армянской этнической системы. И если не многим более 10 лет назад таким бесспорным центром был Ереван, ставший средоточием реинтеграции этноса, точкой собирания армян, разбросанных по всему свету, то теперь армянская этническая система стала биполярной. Более того, сейчас очевидно доминирование карабахцев во всех политических сферах Армении. А это ведет к более четкому осознанию Арменией ее политической роли.

Политическая мифология определяет политику подспудно, путем того, что народ видит мир в определенных парадигмах. Правящая элита вынуждена подстраиваться к народным представлениям, даже если при этом приходится модифицировать идеологическую систему. То, что не укладывается в этнические константы — бессознательные представления о характере и способах действия человеческого коллектива в мире, — народом отвергается и горе тому правителю, который не сможет отталкиваться в своих действия от народной политической мифологии. Он может преломить ее удобным для него способом. Может быть изменена ценностная система, то, что будет называться добром сегодня, вчера, возможно, считалось злом, но сама схема поля политического действия останется прежней. Любая идеология, если она оказывается жизнеспособной, трансформируется так, чтобы выстроиться в этнические константы. Политическая реальность, когда она вызывает не подавленность, а способность к активному действию, также встроена в систему этнических констант. Способ этой психологической трансформации мы и называем политической мифологией. А если согласиться с таким мнением, то невозможно считать политическую мифологию рудиментом архаичного сознания. Она — каркас политической культуры каждого народа. Мы видели, что в известной мере она, конечно, ограничивает политической мышление народа, но взамен этого, даже на основание самой безнадежной и трагической реальности, она дает народу возможность сохранить себя, найти свое место в мире и не озлобиться.

Страницу подготовил Ибрагим Алиев

Еженедельная аналитическая газета "Бакинские ведомости", № 17, 06 августа 2005 - № 18, 13 августа - № 19, 20 августа 2005
www.monitorjournal.com